Понятие политического Шмитта: критерий друга и врага

«Понятие политического» немецкого юриста Карла Шмитта (1888-1985) - текст, который невозможно пересказать нейтрально, и именно поэтому его так часто дают на семинарах. Эссе вышло в 1927 году в журнале, в 1932-м переработано в отдельную книгу, последняя авторская редакция появилась в 1963-м. Спорят о нём не из-за сложности аргумента (аргумент как раз короткий и жёсткий), а из-за того, что автор в 1933 году вступил в НСДАП, а его понятийная конструкция при этом продолжает работать и у либералов, и у левых. Ниже разбираем, что именно утверждает Шмитт, откуда берётся различение друга и врага и какие возражения на этот счёт накопились. Собрать разбор под свою формулировку темы помогает инструмент ниже.

Понятие политического: что именно утверждает Шмитт

Центральный тезис формулируется в одну фразу: специфически политическое различение, к которому сводятся политические действия и мотивы, есть различение друга и врага.

Логика здесь аналогийная. У каждой самостоятельной области человеческой деятельности есть своя последняя пара противоположностей: у морали - добро и зло, у эстетики - прекрасное и безобразное, у экономики - выгодное и невыгодное. Шмитт спрашивает, какова такая пара у политического, и отвечает: друг и враг. Различение это самостоятельно, то есть не выводится из остальных: политический враг не обязан быть морально злым, эстетически безобразным и экономически невыгодным конкурентом. Он просто «другой, чужой», и в предельном случае конфликт с ним не разрешается заранее установленной общей нормой или решением нейтрального третьего.

Отсюда следует контринтуитивный ход, ради которого книга и написана. Обычно политику определяют через государство: политическое - это то, что относится к государству. Шмитт разворачивает связь: понятие государства предполагает понятие политического, а не наоборот. Государство есть лишь та форма, в которой политическое единство существовало в Европе Нового времени; форма может измениться, а различение друга и врага никуда не денется. Предпосылка тут та же, что у Гоббса в общественном договоре: человек считается существом опасным.

Политическое не сфера, а степень интенсивности

Второй тезис снимает естественное возражение «но ведь есть же отдельная область политики, рядом с экономикой и религией». В издании 1932 года Шмитт уточняет: политическое не обозначает собственной предметной области, оно обозначает лишь степень интенсивности объединения и разъединения людей.

Рассчитать для своей задачи

Практический смысл такой: политическим может стать любой конфликт, если он достигает точки, где люди группируются по линии «мы против них» и готовы за эту границу драться. Спор о догмате, тарифе на сталь или языке преподавания сам по себе религиозный, экономический или культурный. Он становится политическим не по содержанию, а по интенсивности: когда религиозная община начинает воевать за веру, конфессиональное различие превращается в политическое, оставаясь по содержанию религиозным.

Это объясняет, почему у Шмитта нельзя «уйти из политики в экономику»: перенос вопроса в другую область меняет словарь, но не отменяет возможности того, что и там образуется группировка друг-враг.

Враг публичный, а не личный

Самое частое недоразумение вокруг книги снимается одной оговоркой автора: враг - это только публичный враг, никогда не частный.

Рассчитать для своей задачи

Шмитт опирается на различие латинских слов: hostis - враг общности, с которым воюют, и inimicus - тот, кто лично неприятен. Евангельская заповедь «любите врагов ваших» в оригинале говорит именно о inimicus, о личном недруге, и, по мысли Шмитта, ни один народ не обязан из-за неё любить враждебное государство. Отсюда прямое следствие для учебной работы: враг у Шмитта не предполагает ненависти, злобы и вообще каких-либо чувств. Это не психологическая, а структурная категория - обозначение противостоящей совокупности людей, борющейся с такой же совокупностью.

Реальная возможность борьбы: горизонт понятия

Понятия друга и врага, настаивает Шмитт, надо брать в их конкретном, экзистенциальном смысле, а не как метафоры. Их предельный горизонт - реальная возможность физического уничтожения, а война есть крайний случай (Ernstfall), в котором различение проявляется полностью.

При этом Шмитт специально оговаривает: война не цель, не содержание и не идеал политики. Она - всегда наличная возможность, определяющая мышление и действие политическим образом. Народ, который больше не способен и не хочет проводить это различение, не становится мирным: он просто перестаёт существовать политически и попадает в поле чужого решения о друге и враге.

Из права политического единства решать, кто враг, Шмитт выводит и предельное требование к своим - готовность умереть и убивать; никакая экономическая организация такого требовать не может. На этом же основании он отвергает войну «во имя человечества»: тот, кто выступает от его имени, отказывает противнику в человеческом статусе и превращает войну в войну на уничтожение.

Критика либерального нейтралитета и парламентаризма

Отдельная линия книги - полемика с либерализмом. По Шмитту, у либерализма нет собственной политической теории, есть лишь критика политического: он последовательно растворяет врага, превращая его либо в конкурента (язык экономики), либо в оппонента по дискуссии (язык этики и права). Решение при этом подменяется вечным обсуждением.

Как устроена сама эта традиция изнутри, с её негативной свободой и ставкой на ограничение власти, разбираем в статье про либерализм как политическую идеологию - Шмитт нападает именно на её ядро. В более ранней работе о духовно-исторической ситуации современного парламентаризма (1923) он предъявляет тот же счёт представительным институтам: парламент оправдан идеей открытого обсуждения, в котором рождается истина, но в эпоху фракционной дисциплины и закулисных сделок публичная дискуссия стала декорацией, а значит, принцип утратил основание.

Слабое место этой критики видно сразу: она бьёт по идеализированному самоописанию либерализма, а не по его институтам, которые работают как раз тогда, когда никакой общей истины в дискуссии не рождается.

Суверен и чрезвычайное положение

«Понятие политического» стоит читать вместе с «Политической теологией» (1922), которая открывается формулой: суверен - тот, кто решает о чрезвычайном положении.

Рассчитать для своей задачи

Связь двух книг прямая. Нормальный правопорядок работает, пока держится ситуация, для которой он написан; в момент исключения решение о том, есть ли угроза существованию единства и что делать, не выводимо из нормы. Тот, кто принимает это решение, и есть суверен - эта позиция называется децизионизмом, в отличие от нормативизма, для которого право замкнуто на норме. Спор с Гансом Кельзеном 1931 года о том, кто должен быть стражем конституции, разобран в статье про чистое учение о праве: Кельзен отдавал эту роль конституционному суду, Шмитт - рейхспрезиденту с его полномочиями по статье 48 Веймарской конституции.

Полезно сравнить и с классическим определением: у Жана Бодена суверенитет описан через постоянную власть издавать законы (разбор суверенитета по Бодену), а Шмитт смещает акцент с полномочия издавать норму на полномочие приостановить её.

Плюриверсум и споры вокруг Шмитта

Политический мир, по Шмитту, есть плюриверсум, а не универсум: политическое единство предполагает наличие другого единства напротив. Отсюда его вывод, что всемирное государство было бы не высшей формой политики, а её концом - остались бы хозяйство, культура и администрация. Похожую интуицию разрабатывает политический реализм, только выводит её не из природы политического, а из анархии международной системы.

Рецепция концепции распадается на три потока. Ранний критик Лео Штраус в замечаниях 1932 года показал, что Шмитт, борясь с либерализмом, остаётся внутри его горизонта; Карл Лёвит назвал его децизионизм «окказиональным» - решение без содержания, готовое наполниться чем угодно. Второй поток - обвинительный: членство в НСДАП с 1933 года, участие в правовом оформлении режима и антисемитские тексты, после войны интернирование и отказ от денацификации. Третий, неожиданный, - левый: Шанталь Муфф выводит из антагонизма своё понятие агонизма, где противник не подлежит уничтожению, а Джорджо Агамбен строит на чрезвычайном положении теорию суверенной власти.

Частые ошибки

• Читать «врага» как ненависть. У Шмитта это структурная позиция, а не эмоция; личная неприязнь (inimicus) к политическому отношения не имеет.
• Определять политическое через государство. Ход книги обратный: государство предполагает политическое, а не задаёт его.
• Считать, что Шмитт воспевает войну. В тексте прямо сказано, что война не цель и не содержание политики, а её крайний случай и предпосылка.
• Смешивать врага с конкурентом и оппонентом. Именно эту подмену Шмитт вменяет либерализму как способ уклониться от политического.
• Сводить всё к биографии автора или, наоборот, обходить её молчанием. Оба варианта в учебной работе выглядят слабо: аргумент разбирается по существу, а политическая роль автора называется прямо.
• Игнорировать редакции. Тексты 1927, 1932, 1933 и 1963 годов различаются, и ссылаться лучше на конкретное издание.

FAQ

Чем враг отличается от конкурента и оппонента? Конкурент существует в поле общих правил и общей цели (прибыль), оппонент - в поле общей процедуры (дискуссия, голосование). Враг у Шмитта - тот, с кем общей инстанции нет, и в предельном случае вопрос решается борьбой, а не нормой.

Обязательно ли из этого следует война? Нет. Из различения следует только реальная возможность борьбы, а не её обязательность. Вопрос, который Шмитту адресуют чаще всего: не превращается ли «возможность» в самосбывающееся ожидание, если политику с самого начала мыслить через врага.

Почему Шмитта читают те, кто с ним не согласен? Его понятийная рамка описывает то, что либеральная теория выносит за скобки: моменты, когда правила приостанавливаются, а решение принимается без опоры на норму. Пользоваться этой оптикой можно, не разделяя ни его выводов, ни его политического выбора.

Коротко

Понятие политического у Шмитта строится на одном различении: друг и враг. Оно самостоятельно (не сводится к морали, эстетике или экономике), обозначает не отдельную сферу, а степень интенсивности объединения и разъединения, и относится только к публичному врагу как противостоящей совокупности людей; предельный горизонт понятия - реальная возможность борьбы, а война есть крайний случай, а не цель. Отсюда критика либерального нейтралитета и парламентской дискуссии как способов уклониться от решения, связь с формулой суверена, решающего о чрезвычайном положении, и тезис о политическом мире как плюриверсуме. Разбирая концепцию, держите в уме и сильную сторону (она объясняет исключение, которое нормативные теории описывают плохо), и слабую: решение у Шмитта остаётся содержательно пустым.