Чрезвычайное положение Агамбена: аномия и сила закона

«Чрезвычайное положение» (Stato di eccezione) вышло у Джорджо Агамбена в 2003 году и составляет том II.1 проекта Homo sacer. Шесть глав, и спрашивают по ним обычно четыре сюжета: почему прообразом объявлен римский iustitium, а не диктатура; как институт складывался от французского декрета 1791 года до американских мер 2001 года; в чём состоял спор Шмитта и Беньямина о «действительном чрезвычайном положении»; что значит тезис о парадигме управления. Фигура голой жизни разобрана в отдельной статье про homo sacer, здесь речь о праве, а не о жизни. Собрать разбор под свою формулировку темы помогает инструмент ниже.

Книга 2003 года: о чём она и чем отличается от первого тома

Предмет книги Агамбен формулирует так: чрезвычайное положение есть не особое право вроде военного, а приостановка самого правопорядка. Отсюда его определение, которое чаще всего цитируют: это юридическая форма того, что не может иметь юридической формы. Теория чрезвычайного положения, замечает он, остаётся белым пятном между публичным правом и политическим фактом, которое юриспруденция и политическая философия охотно спихивают друг другу.

Отправная точка выбрана современная: Патриотический акт от 26 октября 2001 года и военный приказ президента США от 13 ноября того же года о бессрочном задержании неграждан. Задержанный в такой рамке теряет и статус военнопленного по Женевским конвенциям, и статус обвиняемого по уголовному праву США. Из этого случая книга разворачивает общий тезис: намеренное создание постоянного чрезвычайного положения стало существенной практикой современных государств, в том числе называющих себя демократическими.

Iustitium: римский прообраз, а не диктатура

Традиция государственного права объясняла чрезвычайные полномочия через римскую диктатуру и говорила о конституционной диктатуре: магистратура на срок до шести месяцев с широкими полномочиями. Агамбен эту генеалогию отвергает: диктатор получал власть, то есть право продолжало действовать и просто создавало для него особую должность.

Рассчитать для своей задачи

Настоящий прообраз, по Агамбену, другой институт, описанный ещё в работе Адольфа Ниссена 1877 года: iustitium, буквально остановка права, слово устроено так же, как solstitium, остановка солнца. При внезапной угрозе, которую римляне называли tumultus, сенат принимал крайнее постановление, и на время объявленного iustitium действие права прекращалось: консулы, магистраты и рядовые граждане делали то, что считали нужным. Никакой новой должности при этом не возникало.

Отсюда главный вывод главы: чрезвычайное положение создаёт не избыток власти, а пустоту в праве, и действия, совершённые в этом промежутке, невозможно квалифицировать ни как исполнение закона, ни как его нарушение. Второе значение слова Агамбен подчёркивает отдельно: iustitium объявляли и как публичный траур по смерти суверена, например Августа, так что аномия, траур и праздник оказываются связаны; в тот же ряд попадают сатурналии и средневековые шествия ряженых, узаконенные вспышки беззакония.

Сила закона без закона

Вторая глава вводит формулу, ради которой книгу чаще всего и открывают: сила закона, причём слово «закон» Агамбен пишет зачёркнутым, заимствуя приём у Жака Деррида. Смысл в расщеплении: указы и меры исполнительной власти имеют силу закона, законом не являясь, а действующие законы остаются без применения. Норма есть, но не применяется; применение есть, но без нормы.

Это и есть зона неразличимости: чрезвычайное положение нельзя приписать ни к праву, ни к чистому факту, оно порог, на котором право удерживает то, что само вывело из-под своего действия. Спор юристов о том, внутри правопорядка оно или вне, Агамбен считает неразрешимым: вопрос надо ставить о самой сцепке права и насилия. Той же структуре подчинён и суверен в статье про политическую теологию Шмитта, только там она описана со стороны решения, а не со стороны пустоты.

История института: от 1791 года до Патриотического акта

Исторический очерк занимает первую главу и показывает, что речь не о философской абстракции.

Рассчитать для своей задачи

Франция даёт исходную модель. Декрет Учредительного собрания от 8 июля 1791 года различил состояние мира, состояние войны и осадное положение, при котором власть коменданта крепости вытесняла гражданскую. Наполеоновский декрет 24 декабря 1811 года разрешил объявлять осадное положение там, где никакой осады нет, и институт из военного стал политическим, то есть фиктивным, а конституция 1848 года и закон 9 августа 1849 года его закрепили. Первая мировая переводит исключение в норму: осадное положение объявлено 2 августа 1914 года и продержалось до 12 октября 1919 года, а правительство приучилось издавать декреты-законы, подменяя ими парламент.

Германия дала самый цитируемый пример. Статья 48 Веймарской конституции позволяла президенту приостанавливать семь основных прав, и президент Эберт прибегал к ней более ста тридцати раз. Декрет от 28 февраля 1933 года приостановил те же статьи и не отменялся до конца режима, так что двенадцать лет Третьего рейха Агамбен читает как одно длящееся чрезвычайное положение. Англосаксонская линия идёт через приостановку habeas corpus, к которой Линкольн прибег в 1861 году и подтвердил прокламацией 1862 года, а замыкают ряд американские меры после сентября 2001 года.

Спор Шмитта и Беньямина о действительном чрезвычайном положении

Четвёртую главу Агамбен строит как разбор скрытого досье: он утверждает, что Шмитт и Беньямин вели заочный спор, растянувшийся на десятилетия. Беньямин в работе «К критике насилия» 1921 года пытался помыслить насилие вне всякого отношения к праву, чистое или божественное, то есть разорвать связку, в которой насилие либо учреждает право, либо его охраняет. Шмитт в «Политической теологии» 1922 года, по Агамбену, отвечает на этот ход: решение суверена об исключении возвращает беспримесное насилие внутрь правопорядка. Позже Беньямин в книге о немецкой барочной драме 1928 года ссылается на Шмитта, а Шмитт откликается в «Гамлете или Гекубе» 1956 года.

Рассчитать для своей задачи

Развязка в восьмом тезисе «О понятии истории» 1940 года: традиция угнетённых учит, что чрезвычайное положение, в котором мы живём, есть правило, и задача состоит в том, чтобы установить действительное чрезвычайное положение. Разница принципиальна. У Шмитта исключение фиктивно в том смысле, что остаётся привязанным к праву и служит его сохранению. У Беньямина действительное чрезвычайное положение окончательно отделяет насилие от права и потому лишает суверенную машину топлива. Сам спор Агамбен называет гигантомахией вокруг пустоты: обе стороны сражаются не за норму, а за аномическое пространство в сердцевине права. Различение друга и врага к этому сюжету прямого отношения не имеет и разобрано в статье про понятие политического, а о Беньямине как теоретике модерна есть разбор утраты ауры.

Чрезвычайное положение как парадигма управления

Итоговый тезис вынесен в заглавие первой главы: мера, задуманная как временная, превратилась в устойчивую технику правления. Признаки Агамбен перечисляет эмпирические: законодательная функция перетекает к исполнительной власти, парламент утверждает уже принятые декреты, разделение властей теряет чёткость, а «временность» продлевается десятилетиями. Тоталитарные режимы здесь не исключение, а предельный случай тенденции, которую он видит и в устойчивых демократиях.

Заканчивается книга не рецептом, а перспективой: раз чрезвычайное положение держится на сцепке нормативного и аномического элементов, задача мысли в том, чтобы их разъять и помыслить политику вне отношения к праву. В этом финале Агамбен ближе к Беньямину, чем к Шмитту, и именно этот шаг вызывает больше всего возражений.

Критика концепции

Историческая линия возражений: под одним понятием у Агамбена сходятся осадное положение, военное положение общего права, конституционная диктатура и чрезвычайные полномочия военного времени, институты с разным происхождением и разной техникой контроля. Романисты добавляют, что реконструкция iustitium опирается на работу 1877 года, тогда как позднейшая наука оценивает свидетельства осторожнее.

Юридическая линия: в конституционных системах чрезвычайное положение обставлено сроками, парламентским утверждением и судебным контролем, и это не декорация. Даже меры, с которых начинается книга, ограничили сами суды: решения Верховного суда 2006 и 2008 годов признали военные комиссии незаконными и вернули задержанным habeas corpus.

Политическая линия: если исключение стало правилом повсюду, различие между либеральной демократией и диктатурой перестаёт работать, а вместе с ним и возможность оценивать конкретные злоупотребления. Методологическая линия: парадигма подменяет историю, конструкция подтверждается любым примером и потому не проверяема. Наконец, спор 2020 года, когда Агамбен применил схему к противоэпидемическим мерам и получил возражения от Жана-Люка Нанси, многие сочли пределом этой оптики.

Частые ошибки

• Путают книги: «Homo sacer» 1995 года о голой жизни, «Чрезвычайное положение» 2003 года о приостановке права. Лагерь и голая жизнь не содержание второй книги.
• Понимают чрезвычайное положение как усиление власти. У Агамбена наоборот: это пустота права, аномия, а не набор дополнительных полномочий.
• Приписывают Агамбену формулу «суверен тот, кто решает об исключении». Она принадлежит Шмитту, Агамбен её разбирает и переворачивает.
• Считают действительное чрезвычайное положение Беньямина синонимом шмиттовского. Оно ровно противоположно: не сохраняет связь права и насилия, а разрывает её.
• Переводят iustitium по созвучию как правосудие, тогда как слово означает остановку действия права.

FAQ

Чем чрезвычайное положение у Агамбена отличается от шмиттовского? Шмитт помещает исключение внутрь права: суверен решает и тем самым сохраняет правопорядок. У Агамбена решение приостанавливает право и оставляет зону, где нельзя различить исполнение и нарушение, а зона стала постоянной.

Почему прообразом выбран iustitium, а не диктатура? Диктатура была магистратурой с полномочиями и сроком, право при ней работало. Iustitium останавливал действие права целиком, не создавая никакой должности, и именно этой структуре, по Агамбену, соответствуют современные чрезвычайные меры.

Что означает формула «сила закона» с зачёркнутым словом? Она фиксирует расщепление: акты исполнительной власти обладают силой закона, не будучи законом, а действующие законы остаются без применения. Именно этот зазор и заполняет чрезвычайное положение.

Коротко

Книга 2003 года разбирает не жизнь, а право: чрезвычайное положение есть приостановка правопорядка, зона неразличимости права и насилия. Прообраз Агамбен находит в римском iustitium, а не в диктатуре; историю института прослеживает от французского декрета 1791 года до американских мер 2001 года; спор Шмитта и Беньямина читает как борьбу за аномическое пространство. Главный вывод, что временная мера стала парадигмой управления, критикуют за смешение разнородных институтов и за стирание различий между режимами.