Homo sacer Агамбена: голая жизнь и суверенное исключение

«Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь» вышла у итальянского философа Джорджо Агамбена в 1995 году и за тридцать лет разрослась в многотомный проект: за первым томом последовали «Что остаётся после Освенцима» (1998), «Чрезвычайное положение» (2003), «Царство и слава» (2007) и «Использование тел» (2014). Спрашивают обычно первый том и в нём четыре узла: тёмную фигуру римского права из заглавия, голую жизнь, формулу суверенного исключения и тезис о лагере как номосе современности. Ниже разбираем их по порядку вместе с возражениями критиков. Собрать разбор под свою формулировку темы помогает инструмент ниже.

Какой вопрос ставит книга 1995 года

Агамбен начинает с того, что политическая философия не свела вместе два сюжета. Первый: власть в модерне занялась биологической жизнью населения, его рождаемостью и здоровьем. Второй: суверенитет определяется через право решать об исключении. Первый разработал Мишель Фуко, второй Карл Шмитт, каждый в своей рамке. Гипотеза Агамбена: это не два процесса, а один, и включение голой жизни в расчёты власти не изобретение XVIII века, а изначальное ядро суверенитета, которое в модерне лишь выходит на поверхность.

Отсюда и метод. Книга движется не хронологически, а через парадигмы: римская правовая фигура, аристотелевское различение видов жизни, вервольф средневековых кодексов, беженец, лагерь. Каждая для Агамбена не пример, а образец, по которому читается вся конструкция, и отсюда же главная претензия критиков: проверить за такой рамкой исторический материал трудно.

Фигура из римского права: убить можно, в жертву нельзя

Заглавие взято из свидетельства римского грамматика Феста, чья эпитома II века сохранила определение утраченного словаря Веррия Флакка: священный человек есть тот, кого народ осудил за преступление, приносить его в жертву не дозволено, но убивший его не осуждается за человекоубийство. Формула выглядит юридической нелепостью, и о её смысле спорят давно.

Рассчитать для своей задачи

Агамбен видит здесь точную структуру. Homo sacer исключён сразу из двух порядков: из человеческого права, потому что его убийство ненаказуемо, и из божественного, потому что он непригоден для жертвы. Это и есть двойное исключение. Объяснение через двусмысленность священного, восходящее к антропологии рубежа веков, Агамбен отвергает как научную мифологему: sacer здесь не про смесь святости и скверны, а про юридический статус жизни, оставленной правом.

Дальше он выводит симметрию, которая держит всю книгу. Суверенна та сфера, где можно убить, не совершая ни человекоубийства, ни жертвоприношения, и священна, то есть убиваема и несжертвуема, та жизнь, которая в эту сферу захвачена. Суверен и homo sacer оказываются двумя полюсами одной операции: по отношению к суверену все люди потенциально homines sacri, по отношению к homo sacer все действуют как суверены.

Голая жизнь: зоэ, биос и что добавлено к Аристотелю

Первую страницу книги занимает греческое различение. У греков, пишет Агамбен, не было одного слова для жизни: зоэ обозначает простой факт жизни, общий людям, животным и богам, биос обозначает форму или образ жизни, свойственный отдельному человеку или группе. В «Политике» Аристотель говорит, что полис возникает ради жизни, а существует ради благой жизни, и это для Агамбена не риторическая фигура, а описание порога, на котором простая жизнь впускается в город.

Рассчитать для своей задачи

Голая жизнь при этом не равна зоэ, и на этой тонкости чаще всего сыплются ответы. Зоэ есть биологическое существование как таковое, само по себе аполитичное. Голая жизнь появляется, когда зоэ захвачена суверенной операцией и попадает в право именно как исключённая: не природа, а продукт политического отношения. У Ханны Арендт различение форм жизни устроено иначе, через труд, создание и поступок, и её схема разобрана в статье про Vita activa.

Суверенное исключение: включающее исключение и отношение бана

Формулу Шмитта, что суверен есть тот, кто решает о чрезвычайном положении, Агамбен принимает и переворачивает. Исключение у него не разрешение аномалии, а первичная форма, в которой право относится к жизни. Правопорядок не может просто отбросить исключённое, иначе оно перестало бы его касаться: он удерживает его ровно через акт исключения. Это и есть включающее исключение, когда норма применяется к тому, что сама вывела из-под применения.

Само отношение Агамбен обозначает старым германским словом бан, опираясь на анализ оставленности у Жана-Люка Нанси. Изгнанный не безразличен закону: он им оставлен, выставлен на пороге, где нельзя сказать, внутри он или снаружи. Потому и средневековый вервольф, человек-волк, для Агамбена не фольклор, а юридическая фигура: изгнанник ни зверь, ни человек, а зона неразличимости между ними.

Как этот ход продолжает шмиттовское чрезвычайное положение, видно, если поставить его рядом с исходником: книга 1922 года разобрана в статье про политическую теологию Шмитта, где та же структура описана со стороны юриспруденции, а не жизни.

Шмитт и Фуко в одном ходе

Соединение двух традиций и есть главное притязание книги: от Шмитта берётся структура исключения, от Фуко тезис о власти над жизнью. Вывод резкий: производство биополитического тела не побочный эффект модерна, а изначальная деятельность суверенной власти, и биополитика ровно так же стара, как суверенное исключение.

Цену хода стоит проговорить честно. Аналитика Фуко была устроена как исследование множества техник и микропрактик, её собственная логика разобрана отдельно в статье про биополитику Фуко. Агамбен эту множественность сворачивает в одну структуру с одним центром, отчего продуктивная сторона биовласти уходит в тень, а на первый план выходит отношение к смерти.

Лагерь как номос современности

Слово номос здесь отсылает к шмиттовскому «Номосу земли»: речь не о законе-тексте, а об основополагающем порядке пространства. Тезис Агамбена: лагерь рождается не из уголовного права, а из чрезвычайного положения. Нацистское охранительное задержание, Schutzhaft, опиралось не на приговор суда, а на декрет от 28 февраля 1933 года о защите народа и государства, приостановивший статьи Веймарской конституции о личных свободах и не отменявшийся до конца режима. Двенадцать лет непрерывного чрезвычайного положения и есть, по Агамбену, условие возможности лагеря. Предшественники того же типа он находит раньше: испанские лагеря на Кубе 1896 года и британские лагеря англо-бурской войны.

Рассчитать для своей задачи

Дальше сделан спорный шаг: лагерь объявляется не историческим фактом, а парадигмой, матрицей, по которой узнаются другие пространства, отсюда примеры вроде зон ожидания в аэропортах и стадиона в Бари, куда в 1991 году поместили албанских беженцев. Читать тезис как «всё вокруг лагерь» неверно: речь о том, что там, где чрезвычайные меры перестают быть временными, статус жизни начинает определяться решением, а не законом. Историческая сторона вопроса разобрана в статье про «Истоки тоталитаризма» Арендт.

Критика концепции: четыре линии возражений

Первая линия филологическая. Свидетельство Феста дошло в поздней эпитоме, реконструкция архаического sacer спорна, а зоэ и биос не были у греков жёсткой терминологической парой: Джеймс Финлейсон в разборе 2010 года показал, что Аристотель употребляет оба слова свободнее, чем требует схема Агамбена.

Вторая линия фукольдианская. Роберто Эспозито предлагает вместо исключения парадигму иммунизации: власть защищает жизнь, вводя в неё дозу собственного отрицания, и это объясняет амбивалентность биополитики лучше, чем монолитная фигура смерти.

Третья линия политическая. Эрнесто Лаклау в разборе 2007 года указывал, что включающее исключение сформулировано так широко, что подходит ко всему и потому мало что объясняет, а различие между гражданином правового государства и заключённым лагеря в нём стирается. Отсюда и практическая проблема: субъекта сопротивления у Агамбена найти трудно.

Четвёртая линия постколониальная. Ашиль Мбембе в работе о некрополитике 2003 года принимает рамку, но меняет образец: главной лабораторией власти над смертью он считает не европейский лагерь, а колонию и плантацию, где исключение было нормой столетиями.

Частые ошибки

• Переводить sacer как «священный» в благочестивом смысле. У Феста это юридическая квалификация осуждённого, а не характеристика святости; Агамбен специально отвергает объяснение через двусмысленность сакрального.
• Считать голую жизнь синонимом биологической жизни. Голая жизнь есть зоэ, захваченная суверенным исключением, то есть результат политической операции, а не природная данность.
• Отождествлять homo sacer с изгоем вообще. Структура точная: исключён из человеческого права и непригоден для жертвы, то есть двойное исключение, а не просто отсутствие прав.
• Выдавать конструкцию за пересказ Фуко. Это самостоятельная теория с юридическими и античными корнями, где Шмитт значит не меньше, а вывод о древности биополитики прямо противоречит фукольдианской датировке.
• Читать тезис о лагере как публицистическое «всё вокруг лагерь». Это утверждение о структуре пространства, где исключение стало правилом, а не о сходстве обстановки.

FAQ

Чем homo sacer отличается от объявленного вне закона? Объявление вне закона лишает защиты, но оставляет человека в поле права как наказанного. Homo sacer выведен сразу из двух порядков: его убийство не преступление, и он не может быть отдан богам. Эта двойная невозможность и делает его, по Агамбену, не остатком архаики, а исходной фигурой суверенитета.

Почему суверен и homo sacer называются симметричными? Оба стоят в одной точке, только с разных сторон: суверен сам ставит себя вне закона, объявляя его приостановленным, homo sacer поставлен вне закона решением суверена. Обе позиции описываются формулой включающего исключения, отсюда и тезис, что по отношению к суверену все потенциально суть homines sacri.

Нужно ли читать весь проект, чтобы ответить по первому тому? Достаточно первого тома, но два продолжения помогают: «Чрезвычайное положение» 2003 года разбирает юридическую историю исключения от римского iustitium до XX века, а «Что остаётся после Освенцима» 1998 года доводит голую жизнь до предела. Остальные тома уходят в теологию и обычно не спрашиваются.

Коротко

Homo sacer у Агамбена это фигура римского права, которую нельзя принести в жертву и убийство которой ненаказуемо, то есть жизнь, исключённая сразу из человеческого и божественного порядка. Из двойной исключённости выводится голая жизнь, отличная от зоэ тем, что она уже захвачена правом через собственное исключение, и формула включающего исключения. Соединив её со шмиттовским решением о чрезвычайном положении и с властью над жизнью у Фуко, Агамбен заключает, что биополитика ровесница суверенитета, а лагерь есть пространство, где исключение стало правилом, то есть номос современности. Возражения филологов, фукольдианцев, политических теоретиков и постколониальных авторов стоит знать не хуже самой конструкции.