Лингвистический поворот в историографии: идеи и споры

Лингвистический поворот в историографии называют сдвигом 1970-1990-х годов, после которого историки перестали считать источник прозрачным окном в прошлое и начали читать его как текст со своим жанром, риторикой и умолчаниями. Вместе со сдвигом пришёл спор: одни увидели в повороте конец наивного позитивизма, другие сочли его угрозой самому ремеслу. Форма ниже поможет определить, к какому лагерю ближе ваша позиция, и собрать из этого аргумент для семинара или эссе.

Откуда термин: от философии к истории

Выражение «лингвистический поворот» пришло не из истории, а из аналитической философии. Его придумал австро-американский философ Густав Бергман, а широкую известность оно получило благодаря антологии Ричарда Рорти «Лингвистический поворот» (1967). У Рорти это была программа: философские проблемы можно решить или снять, если реформировать язык или лучше понять тот, которым мы уже пользуемся.

Историки заимствовали слово позже и в другом смысле. Их поворот питался не столько аналитической философией, сколько французской мыслью: структурной лингвистикой Соссюра, семиотикой Барта, «археологией» знания Фуко и деконструкцией Деррида с её тезисом «нет ничего вне текста». Общий знаменатель простой: язык не отражает готовую реальность, а участвует в её построении. Для дисциплины, которая со времён Ранке обещала показать прошлое «как оно было на самом деле», это прозвучало как вызов.

Барт и «Дискурс истории» (1967)

Точкой отсчёта для историографии обычно считают статью Ролана Барта «Дискурс истории» (1967). Барт спросил, чем рассказ историка по устройству отличается от рассказа романиста, и ответил неприятно для профессии: по форме почти ничем. Исторический дискурс стирает следы говорящего, избегает «я» и создаёт впечатление, что события рассказывают себя сами. Эту объективность Барт назвал особой формой воображаемого.

Ключевая мысль статьи: факт существует только лингвистически, как элемент дискурса, но всё устроено так, будто он лишь копия чего-то, лежащего вне текста, в «реальности». Годом позже Барт развил её в эссе об эффекте реальности, где лишняя деталь служит знаком «это было». В 1973 году Хейден Уайт в «Метаистории» превратил эти интуиции в систему сюжетов и тропов, и у спора появился главный адресат критики.

Что изменилось в ремесле историка

Для практика поворот означал три сдвига.

1. Источник как текст. Хроника, протокол допроса, прошение или перепись перестают быть контейнерами фактов. У каждого документа есть жанр, адресат, формулы и умолчания, и всё это надо прочитать до того, как извлекать «данные». Классическая внешняя критика источника отвечает на вопрос, подлинен ли документ; после поворота к нему добавился вопрос, как документ говорит.
2. Язык конституирует опыт. Люди прошлого переживали мир через доступные им категории. Если в словаре эпохи нет «класса» или «нации», их нельзя приписать задним числом, а появление нового слова само становится событием.
3. Текст историка тоже под подозрением. Монография строится по законам повествования: выбор начала и конца, сюжет, метафоры. Историк отвечает не только за факты, но и за форму, в которую их укладывает.

Параллельно шли родственные проекты, которые часто смешивают с поворотом. История понятий Козеллека изучала смену значений ключевых слов, а Кембриджская школа читала политические тексты как речевые действия в контексте. Оба подхода работают с языком, но реальность за языком не отрицают, поэтому записывать их в радикальный лагерь неверно.

Джоан Скотт: гендер как категория анализа

Самый влиятельный пример того, что поворот дал конкретной области, это статья Джоан Скотт «Гендер: полезная категория исторического анализа» (American Historical Review, 1986). Скотт предложила не искать в архивах «женщин» как готовую группу, а изучать, как различие полов означивалось и как через него выражались отношения власти. Гендер у неё становится первичным способом обозначать власть, который проникает в политику, язык права, труд и войну.

Во второй статье, «Свидетельство опыта» (1991), Скотт сделала следующий шаг: опыт не может служить фундаментом объяснения, потому что сам сконструирован языком. Историк, который ссылается на опыт рабочих или женщин как на последнюю инстанцию, некритично принимает категории, которые должен исследовать. Похожий ход ещё раньше сделал Гарет Стедман Джонс в «Языках класса» (1983) на материале чартизма; как это ударило по социальной истории, показано в обзоре новой социальной истории.

Спор в Past & Present и после него

Рассчитать для своей задачи

Открытая полемика началась с короткой заметки. В 1991 году Лоуренс Стоун, один из самых авторитетных социальных историков, опубликовал в Past & Present текст «История и постмодернизм». Он назвал три угрозы: лингвистику, для которой у текста нет внешнего референта, символическую антропологию и новый историзм в литературоведении. Если реальность растворяется в дискурсе, писал Стоун, граница между историей и вымыслом исчезает, а профессия оказывается под угрозой.

Патрик Джойс ответил, что Стоун защищает устаревшую социальную историю, для которой «общество» и «класс» остаются объективными данностями, хотя это тоже конструкты языка. Габриэль Шпигель в 1992 году предложила срединную позицию: у текста есть «социальная логика», он одновременно отражает социальный мир и участвует в его производстве, поэтому читать надо и язык, и место, откуда он произнесён. Спор перекинулся в журнал Social History, где Джойс в 1995 году спросил, не пришёл ли конец социальной истории, и отголоски этой полемики тянулись до конца десятилетия.

Защита ремесла: Эванс и Иггерс

Самым читаемым ответом стала книга Ричарда Эванса «В защиту истории» (1997). Эванс не отмахивается от критики: он признаёт, что историки пишут с определённой позиции, что источники неполны, а повествование конструируется. Но из этого, настаивает он, не следует, что все интерпретации равноценны. Источник сопротивляется историку: в нём есть то, что противоречит гипотезе, и честная работа с документом позволяет отбраковать ложные версии. Книга заканчивается часто цитируемой мыслью: прошлое действительно было, и при тщательной и самокритичной работе можно выяснить, как именно, и прийти к обоснованным, хотя не окончательным выводам.

Георг Иггерс в обзоре историографии XX века (1997) занял позицию осторожнее. Он признал, что поворот обнажил наивность веры в «научную объективность», но отказался считать историю литературным жанром: у историка есть обязательства перед источником и проверяемость, которых нет у романиста. Близко стоит Карло Гинзбург, отстаивавший доказательную природу исторического знания; его метод улик разобран в статье о «Морфологии и истории». Философский фон спора задала критика больших рассказов у Лиотара, и защитники ремесла отвечали, что недоверие к метанарративам не отменяет проверки отдельного факта.

Таблица позиций в споре

Таблица упрощает: Скотт и Шпигель спорили и между собой, а Эванс разделял часть критики позитивизма. Но в курсовой полезно понимать, в какой строке стоите вы сами.

После поворота: опыт, вещи, практики

Рассчитать для своей задачи

К концу 1990-х тон сменился. Сборник под редакцией Виктории Боннелл и Линн Хант «За пределами культурного поворота» (1999) спрашивал уже не о том, прав ли поворот, а о том, что делать дальше. Габриэль Шпигель в сборнике «Практикуя историю» (2005) подвела итог: язык не всевластен, историки возвращаются к практикам, телу и социальному контексту, но читать источник наивно больше не могут.

Особенно заметны два направления. Первое связано с возвращением опыта: Франк Анкерсмит, в 1989 году один из самых радикальных постмодернистов, к 2005 году написал книгу о возвышенном историческом опыте, то есть о контакте с прошлым, который не сводится к языку. Второе называют материальным поворотом: вещи, пространство, тело и технологии изучают как участников истории, а не как иллюстрации к текстам. Сама привычка называть каждый новый интерес «поворотом» досталась науке в наследство от лингвистического.

В российскую историографию спор пришёл в 1990-е, в основном через альманах «Одиссей» и работы Лорины Репиной о «вызове постмодернизма».

Частые ошибки

• Считать, что поворот отрицает прошлое. Даже радикальные авторы говорили в основном о доступе к прошлому через язык, а не о том, что прошлого не было.
• Сводить поворот к Хейдену Уайту. «Метаистория» остаётся ключевой книгой, но спор шёл о социальной истории, гендере и статусе опыта не меньше, чем о тропах.
• Путать с историей понятий и Кембриджской школой. Они изучают язык, но реальность в тексте не растворяют.
• Писать, что поворот проиграл. Чтение источника как текста стало нормой источниковедения; отвергнуты только крайние формулировки.
• Путать с гипотезой Сепира и Уорфа. Лингвистическая относительность это гипотеза о влиянии языка на мышление, а не течение в теории истории.

FAQ

Кто ввёл термин «лингвистический поворот»? Философ Густав Бергман, а популярным его сделала антология Ричарда Рорти 1967 года. В историографии термин закрепился в 1980-е и задним числом объединил Барта, Уайта, Фуко и их читателей.

Чем лингвистический поворот отличается от культурного? Лингвистический касается статуса языка и текста. Культурный шире: он переносит внимание с социальных структур на значения, символы и практики, опирается на антропологию Клиффорда Гирца и не требует тезиса, что вне текста ничего нет. На практике термины часто смешивают.

Можно ли после поворота говорить об исторической истине? Да, но осторожнее, чем раньше. Большинство историков сегодня ближе к Эвансу и Шпигель: знание о прошлом возможно и проверяемо источниками, но всегда изложено в определённой форме, за которую историк отвечает.

Коротко

Лингвистический поворот в историографии был не школой, а спором конца XX века о том, может ли историк выйти за пределы языка своих источников и собственного текста. Барт и Уайт показали, что история устроена как повествование, Скотт превратила анализ языка в инструмент изучения власти и опыта, а дискуссия в Past & Present развела лагеря от Джойса до Стоуна. Защита ремесла у Эванса и Иггерса не отменила главного вывода: источник надо читать как текст. После поворота историки вернулись к опыту и вещам, но уже с этим выводом в багаже.