Время и рассказ Рикёра: тройной мимесис и интрига

«Время и рассказ» (Temps et récit, 1983-1985) - трёхтомник Поля Рикёра, в котором философия времени и теория повествования сведены в одну проблему. Исходная ставка проста: время становится человеческим временем, когда оно рассказано, а рассказ осмыслен настолько, насколько передаёт черты временного опыта. Рикёр строит этот тезис на столкновении двух древних текстов, Августина и Аристотеля, а затем проверяет его на истории, литературном вымысле и вопросе «кто я». Ниже можно собрать собственный разбор произведения или жизненной истории по этой схеме.

Трёхтомник 1983-1985: замысел и главный тезис

Три тома вышли в издательстве Seuil с интервалом в год. Первый, «Интрига и исторический рассказ», ставит проблему и проверяет её на историографии. Второй, «Конфигурация в вымышленном рассказе», переносит её на роман. Третий, «Рассказанное время», сводит обе линии и отвечает на апории, с которых всё началось. Свою гипотезу Рикёр называет кругом: время и повествование взаимно обусловлены, и выходить из этого круга не нужно, его нужно правильно пройти.

Работа продолжает герменевтическую линию, начатую в сборнике 1969 года (его разбор - в статье о конфликте интерпретаций Рикёра), но меняет предмет. Там толковались символы с двойным смыслом, здесь толкуется протяжённое повествование: не слово и не образ, а сюжет, развёрнутый во времени. Промежуточным звеном стала «Живая метафора» (1975). Метафора обновляет смысл на уровне фразы, интрига на уровне целого текста, и Рикёр прямо называет эти книги парными.

Апория Августина: время как растяжение души

Отправная точка - XI книга «Исповеди». Августин спрашивает, что такое время, и признаётся: пока никто не спрашивает, знаю, а стоит объяснить, не знаю. Прошлого уже нет, будущего ещё нет, настоящее не имеет длительности. Как же мы измеряем время, если измерять нечего?

Ответ Августина - тройное настоящее. Настоящее прошедшего есть память, настоящее настоящего есть внимание, настоящее будущего есть ожидание. Время живёт в душе, и сама душа растягивается между тремя направлениями. Это distentio animi, растяжение души. Пример Августина - чтение наизусть псалма: по мере произнесения ожидание переходит в память, а внимание проводит одно в другое.

Рикёр ценит эту находку и видит в ней изъян. Растяжение у Августина не только мера, но и мука: душа рассеяна, и усилие собрать её (intentio) раз за разом проигрывает разладу. Время в таком описании несогласно, разлад перевешивает согласие. Теории рассказа в «Исповеди» нет, но её апория требует ответа, которого сама феноменология дать не может.

Ответ Аристотеля: интрига как синтез разнородного

Ответ Рикёр находит в тексте, где о времени почти не говорится, в «Поэтике». Аристотель определяет трагедию как подражание действию, а сюжет (мютос) как сочетание событий. Как устроено само аристотелевское понятие подражания, разобрано в статье о мимесисе у Аристотеля; Рикёру важно другое. Он переводит мютос как mise en intrigue, «построение интриги», то есть превращает структуру в операцию.

Интрига у Рикёра - синтез разнородного, и работает она на трёх уровнях:

• из множества разрозненных событий делает одну историю, превращает простую последовательность в целое;
• сводит вместе несоизмеримое: действующих лиц, цели, средства, взаимодействия, обстоятельства и непредвиденные результаты;
• соединяет два временных измерения: эпизодическое (событие за событием, «а потом») и конфигурирующее (охват всего сразу, «вот почему»).

Отсюда важная мысль о концовке. Она не выводится из начала логически, но задним числом делает всю историю приемлемой. Кто знает, чем кончилось, читает начало в свете конца, и время рассказа как бы разворачивается обратно. У Аристотеля, в отличие от Августина, согласие перевешивает разлад: перипетия и узнавание встроены в целое. Формула Рикёра - несогласное согласие (concordance discordante). Интрига не отменяет разлада времени, а поэтически его преодолевает.

Рассчитать для своей задачи

Тройной мимесис: префигурация, конфигурация, рефигурация

Чтобы связать живой опыт времени с текстом, Рикёр разворачивает мимесис в три момента.

Мимесис I, префигурация. До всякого рассказа у нас уже есть практическое понимание действия: мы различаем цели и мотивы, агентов и обстоятельства, знаем символические нормы своей культуры и временные черты поступка. Жизнь предрасположена к рассказу, это ещё не рассказанная история.

Мимесис II, конфигурация. Собственно построение интриги, царство «как если бы». Здесь действует традиция: жанры и типы сюжетов складываются из осадка прежних историй, а каждый новый текст играет между следованием образцу и отклонением от него.

Мимесис III, рефигурация. Пересечение мира текста и мира читателя. Прочитанное перестраивает то, как читатель понимает своё действие и своё время. Рикёр опирается здесь на эстетику рецепции и на слияние горизонтов, о котором подробно рассказано в статье про герменевтический круг у Гадамера.

Схема похожа на порочный круг: рассказ берёт из жизни то, что сам же в неё и вложит. Рикёр отвечает, что это не круг, а спираль, и каждый проход поднимает опыт на новую ступень.

Рассчитать для своей задачи

История и вымысел: два пути одного рассказа

Вторая часть первого тома спорит с теми, кто считал, что научная история перестала быть рассказом. Школа «Анналов» объявила событийную историю поверхностной, логики вроде Гемпеля подводили историческое объяснение под общие законы. Рикёр показывает, что даже самая структурная история сохраняет косвенную связь с интригой: у неё есть квазисобытия, квазиперсонажи (народ, класс, цивилизация) и квазисюжет. Его пример - «Средиземное море» Броделя: большая длительность сама складывается в историю упадка, где героем становится море.

Второй том переходит к вымыслу. Здесь различены время рассказывания и рассказанное время: страница может вместить минуту или сто лет. Вымысел свободен от календаря и потому ставит опыты над временем. Рикёр разбирает три «повести о времени»: «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф, «Волшебную гору» Томаса Манна и «В поисках утраченного времени» Пруста. В каждой герой по-своему переживает разрыв между внутренним и внешним временем.

В третьем томе линии сходятся. История заимствует у вымысла приёмы изображения, вымысел подражает свидетельству историка. Рикёр называет это переплетением: история отчасти вымышлена, вымысел отчасти историчен, и только вместе они рефигурируют время.

Третье время: календарь, поколения, след

Главная апория третьего тома - несводимость двух времён. Феноменологическое время (Августин, Гуссерль, Хайдеггер) есть время души с настоящим, прошлым и будущим. Космологическое время (аристотелевская «Физика», Кант) есть время мира, безразличное к нашему «сейчас». Каждое заслоняет другое, и никакая философия их не примиряет.

Историческое повествование отвечает созданием третьего времени. Рикёр называет три его соединителя:

• календарь: космический цикл, отсчитанный от нулевой точки основополагающего события (Рождество Христово, хиджра, основание Рима); он вписывает прожитое время в мировое;
• смена поколений: современники, предшественники и последователи; через неё личная жизнь становится звеном цепи;
• след: документ, руина, архив, то есть вещь, которая есть сейчас и вместе с тем отсылает к прошедшему.

Отношение истории к прошлому Рикёр описывает как замещение: рассказ историка стоит за прошлым, а не копирует его.

Рассчитать для своей задачи

Путь к нарративной идентичности

В заключении третьего тома появляется понятие, ставшее самым влиятельным наследием книги: нарративная идентичность. Ответить на вопрос «кто совершил поступок?» значит рассказать историю жизни. Субъект узнаёт себя в рассказах, правдивых и вымышленных, которые рассказывает о себе, и его жизнь становится тканью из этих историй. Рикёр различает тождество-одинаковость (idem), неизменное ядро, и самость (ipse), верность себе через изменения; рассказ связывает одно с другим. Подробно эта линия развёрнута в книге «Я-сам как другой» (1990). Здесь же Рикёр указывает пределы: время в конечном счёте непостижимо, и ни рассказ, ни мысль не охватывают его целиком.

Частые ошибки

• Считать, что Рикёр просто пересказывает «Поэтику». Он превращает мютос и мимесис из структур в операции и прибавляет две стадии, которых у Аристотеля нет.
• Смешивать три мимесиса со стадиями работы автора над текстом. Префигурация и рефигурация относятся к жизни и чтению, а не к черновику и публикации.
• Путать интригу со схемой событий. Для различения фабулы и сюжета есть свой аппарат (см. фабула и сюжет), а у Рикёра интрига - синтез разнородного и соединение эпизодического с конфигурирующим.
• Приписывать книге тезис, что история и вымысел одно и то же. Рикёр утверждает переплетение, а не тождество: у историка есть обязательство перед следом.
• Выдавать нарративную идентичность за главную тему трёхтомника. Она возникает лишь в заключении и развёрнута позже.

FAQ

Чем «Время и рассказ» отличается от «Конфликта интерпретаций»? В сборнике 1969 года предмет - символ и спор двух герменевтик. В трёхтомнике предмет - повествование как целое и его связь со временем. Метод остаётся герменевтическим, но уровень анализа смещается со слова на сюжет.

Что такое несогласное согласие? Формула интриги: сюжет вбирает случайности, перипетии и разрывы, но делает из них одно целое. У Августина время дано как разлад, у Аристотеля сюжет дан как согласие, и Рикёр сводит их в одну модель.

Нужно ли читать все три тома? Для курсовой обычно хватает первой части первого тома (Августин, Аристотель, тройной мимесис) и заключения третьего. Литературоведу пригодится второй том, историку вторая часть первого.

Коротко

«Время и рассказ» Рикёра (1983-1985) доказывает, что время становится человеческим, когда его рассказывают. Апория Августина показывает разлад души, растянутой между памятью, вниманием и ожиданием; «Поэтика» Аристотеля даёт интригу, синтез разнородного, который превращает разлад в несогласное согласие. Тройной мимесис связывает жизнь, текст и читателя, историческое и вымышленное повествование переплетаются, а третье время (календарь, поколения, след) соединяет время души и время мира. Итог трёхтомника - нарративная идентичность: человек понимает себя через истории, которые о себе рассказывает.