Киборг-манифест Харауэй: гибрид и политический миф

«Манифест киборгов» Донны Харауэй - текст, который принято называть одновременно программой киберфеминизма, ранним манифестом постгуманизма и самым цитируемым эссе в science and technology studies. Читать его трудно: Харауэй пишет не аргументами, а образами, смешивая иммунологию, военную электронику и научную фантастику. Ниже разберём его по узлам: кто такой киборг, какие три границы он ломает, почему манифест спорит с феминизмом «женщины», что стоит за формулой «информатика господства» и как понимать финальную фразу про киборга и богиню. Если нужно быстро собрать разбор под конкретную работу или семинар, воспользуйтесь инструментом сразу под введением.

Что за текст и откуда он взялся

Эссе «A Cyborg Manifesto» напечатано в 1985 году в журнале Socialist Review: редакция просила высказаться о будущем социалистического феминизма в рейгановской Америке, и Харауэй, биолог по образованию и историк науки по профессии, ответила текстом, меньше всего похожим на партийную программу. Сама она определила жанр как «ироническую политическую мифологию». В 1991 году манифест вошёл в сборник «Обезьяны, киборги и женщины: переизобретение природы», по которому его обычно и цитируют.

Ирония здесь не стилистическое украшение, а метод. Манифест открывается словом «богохульство» с пояснением: богохульство требует относиться к предмету всерьёз, в отличие от отступничества. Харауэй не отрекается ни от левой, ни от феминистской традиции, она спорит с ними изнутри, и именно поэтому текст так неудобно пересказывать в терминах «за» и «против».

Кто такой киборг у Харауэй

Определение дано в первых абзацах: киборг - это кибернетический организм, гибрид машины и организма, существо социальной реальности и одновременно персонаж вымысла. Из этой формулы важны сразу три вещи.

Во-первых, это не робот из фильма и не проект будущего. Харауэй настаивает, что мы уже киборги: медицина протезов и иммунологии, труд, встроенный в коммуникационные сети, системы военного управления, лабораторная мышь с человеческим геном - всё это готовые сращения тела и техники.

Во-вторых, у киборга нет истории происхождения. Ему не из чего изгоняться: нет утраченного рая, нет исходной целостности, к которой можно вернуться, нет эдипова сюжета с отделением от матери. Все привычные левые и феминистские сюжеты об отчуждении и возвращении к подлинному состоянию на киборге не работают, потому что подлинного состояния у него не было.

В-третьих, происхождение у него, наоборот, компрометирующее: киборг - незаконнорождённое дитя милитаризма и патриархального капитализма. Харауэй тут же добавляет, что незаконные дети часто бывают крайне неверны своим отцам, и в этом зазоре помещает всю политическую надежду манифеста.

Три размытые границы

Стержень текста - три «утечки» в границах, которые традиция считала фундаментальными.

Рассчитать для своей задачи

Граница между человеком и животным к концу XX века держится, по Харауэй, уже не на фактах, а на идеологии: эволюционная биология, этология и приматология давно не оставили ни языка, ни орудий, ни социальности в качестве исключительно человеческих признаков. Граница между организмом и машиной размылась с появлением кибернетики: машины перестали быть заводными куклами и сделались тревожаще самодвижущимися, тогда как сами мы выглядим пугающе инертными. Третья граница, физическое и нефизическое, стирается микроэлектроникой: современные устройства миниатюрны, вездесущи и почти невидимы, власть работает через сигнал, а не через громоздкую машину, и потому её труднее локализовать.

Почему манифест спорит с «женщиной» как единым субъектом

Здесь главный политический ход. Феминизм 1970-х искал прочное основание в общей женской природе, общем опыте или общем угнетении. Харауэй показывает, что любое такое основание достаётся ценой исключений: сборка «мы» всегда решает, чей опыт считается женским, и обычно эта сборка производится белым западным средним классом. Радикальный феминизм в версии Кэтрин МакКиннон она разбирает как показательный случай тотализации: объяснение, выводящее женщину целиком из мужского желания, не оставляет женщинам собственного места даже теоретически.

Рассчитать для своей задачи

Альтернатива формулируется как сродство вместо идентичности: политическое единство строится не по крови и не по общей сущности, а по сознательному выбору коалиции. Образцом Харауэй берёт категорию «женщин цвета кожи» у Челы Сандоваль и Черри Мораги - идентичность, собранную из отрицаний и из освоенного чужого языка, а не из естественной общности. Тем же вопросом об устойчивом субъекте феминизма занимается гендерное беспокойство Батлер, но с другой стороны: Батлер разбирает конструкцию изнутри языка и повторяющихся актов, Харауэй - со стороны техники, труда и биологии.

Информатика господства

Центр аналитической части - таблица, где старые «уютные» иерархии сопоставлены с новыми сетями: представление сменяется симуляцией, буржуазный роман - научной фантастикой, организм - биотическим компонентом, воспроизводство - репликацией, евгеника - управлением популяциями, а белый капиталистический патриархат - информатикой господства.

Рассчитать для своей задачи

Смысл таблицы не в том, что стало хуже или лучше, а в том, что сменилась логика власти. Раньше господство опиралось на природу как последнее основание, теперь мир переводится в проблему кодирования: всё, что закодировано, можно разобрать, переставить и вложить в другую сборку. Отсюда и социальный диагноз манифеста - «домашняя экономика» (термин Ричарда Гордона): труд феминизируется, то есть становится дробным, нестабильным, без границ между домом и рабочим местом, и таким его получают уже все, а не только женщины. Раздел про женщин в интегральной схеме описывает конкретный итог этого процесса: сборщицу микросхем в свободной экономической зоне, для которой сеть - не метафора.

«Лучше быть киборгом, чем богиней»

Финальная фраза манифеста направлена против той стратегии, которая казалась в 1980-е самой естественной, - экофеминистского возврата к богине, к целостной природе, к женскому телу как источнику невинности. Харауэй отказывается от невинности принципиально: раз чистых оснований нет, а сами мы сделаны из техники и науки не меньше, чем из плоти, честнее принять запачканное происхождение и работать изнутри, чем изображать позицию вне системы. Отсюда двойственность манифеста, которую часто не замечают: киборг - это одновременно про удовольствие от смешения и про ответственность за него.

Ситуативное знание и соседние теории

Продолжение сюжета - статья «Ситуативные знания» (1988), где Харауэй предлагает считать объективность не «трюком бога», то есть взглядом ниоткуда и сразу отовсюду, а частичной, воплощённой и потому ответственной перспективой. Обе работы держатся на одном допущении: наука делается конкретными телами и приборами, поэтому её нельзя ни разоблачить как чистую идеологию, ни объявить нейтральной.

Тот же поворот в те же годы делает Бруно Латур, и полезно видеть разницу. В книге «Мы никогда не были современными» гибрид - объект описания: Латур показывает, что Новое время производит смеси природы и культуры тем быстрее, чем строже их отрицает. У Харауэй гибрид - фигура политического воображения, к которой прилагается вопрос о том, кому она даёт голос. А акторно-сетевая теория Латура даёт для этого готовый инструментарий описания сетей, в которых люди и машины действуют на равных правах.

Как манифест читают и за что критикуют

Киберфеминизм 1990-х (группа VNS Matrix, Сэди Плант) прочёл текст оптимистично, почти как обещание освобождения через сеть, - сама Харауэй с таким чтением спорила. Кэтрин Хейлз в «Как мы стали постчеловеческими» предупреждала о соседней опасности: увлечение информацией легко превращается в фантазию о бестелесности, тогда как манифест как раз про тела. Материалистическая критика (Джуди Уэйcман и близкие ей авторы) бьёт в другое место: яркая метафора рискует затемнить материальные условия труда, а именно тех, кто на самом деле паяет платы и разбирает электронный лом. Добавьте регулярный упрёк в непрозрачном стиле, и набор возражений для учебной работы готов.

Сама Харауэй позже сдвинулась от киборга к другим фигурам: «Манифест компаньонских видов» (2003) и «Оставаясь со смутой» (2016) с её хтулуценом и лозунгом «плодить родню, а не детей» продолжают ту же линию гибридности, но материалом берут уже не технику, а межвидовые связи.

Частые ошибки

• Читать киборга как прогноз про роботов или как манифест трансгуманизма. Харауэй описывает настоящее, а трансгуманизм с его мечтой о преодолении тела ей прямо противоположен.
• Понимать «постгендерный мир» как бесполость или отмену различий. Речь об отказе от идеи изначальной целостности.
• Сводить манифест к тезису «Харауэй за технологии». Текст одновременно указывает на милитаристское происхождение киборга и на возможность его неверности этому происхождению.
• Отрывать метафору от политики. Это социалистически-феминистский текст с классом, расой и разделением труда внутри, а не эстетическое эссе о гибридах.
• Путать сродство с отказом от солидарности. Сродство у Харауэй - это способ строить коалицию без общей сущности, а не индивидуализм.

FAQ

Манифест киборгов и трансгуманизм - это одно и то же? Нет, и это самая частая подмена. Трансгуманизм хочет улучшить человека и в пределе освободить сознание от тела. Харауэй же отрицает саму фигуру целостного человека, из которой трансгуманизм исходит, и настаивает на воплощённости: киборг - существо телесное, встроенное в конкретные машины и институты.

Почему Харауэй предпочитает киборга богине? Богиня в её споре - образ возврата к целостной природе и женской невинности. Харауэй считает такую позицию недостижимой и политически слабой: она требует места вне системы, которого нет. Киборг же признаёт своё нечистое происхождение и потому может действовать изнутри техники и науки.

Что значит «мы все киборги» - это буквально? Достаточно буквально: кардиостимуляторы, вакцины, слуховые аппараты, труд, который существует только внутри коммуникационных сетей. Харауэй говорит не о поголовных имплантах, а о том, что граница между телом и техникой перестала совпадать с границей кожи.

Коротко

«Манифест киборгов» 1985 года - не футурология, а политический миф, собранный, чтобы вывести феминистскую и левую теорию из тупика поисков подлинной природы. Киборг как гибрид организма и машины размывает три границы (человек и животное, организм и машина, физическое и нефизическое), отменяет миф о происхождении и потому позволяет строить политику по сродству, а не по идентичности. Диагноз времени Харауэй называет информатикой господства: власть переходит от органических иерархий к сетям, где всё сводится к коду, а труд феминизируется. Финальное «лучше быть киборгом, чем богиней» означает отказ от невинности и согласие работать изнутри техники, за которую несёшь ответственность.