Сатира Свифта: от лилипутов до «Скромного предложения»

Сатира Свифта не похожа на добродушную насмешку над чудаками: это холодный разбор, после которого читателю становится не до смеха. Джонатан Свифт (1667-1745), настоятель собора Святого Патрика в Дублине, прятал гнев под маской спокойного рассказчика. В «Путешествиях Гулливера» (1726) это честный судовой врач, в «Скромном предложении» (1729) рассудительный прожектёр. Ниже разобрано, кого Свифт высмеивает в каждой из четырёх частей книги, какими приёмами он это делает и как уложить всё это в сочинение. Если нужен разбор конкретной части или эпизода, выберите его в форме: она покажет мишень и приём, а по кнопке развернёт полный ответ.

Четыре путешествия: как устроена сатира в «Гулливере»

Книга притворяется правдивым отчётом о плаваниях, модным жанром после «Робинзона Крузо» (1719). В ней есть карты, морские термины, предисловие издателя, а рассказчик то и дело клянётся в своей честности. Но каждая страна служит кривым зеркалом, и мишень от части к части расширяется: сначала английская политика, потом европейская цивилизация, затем наука и, наконец, человек как вид.

Рассчитать для своей задачи

В детском пересказе обычно остаются только первые две части, и «Гулливер» кажется сказкой про маленьких и больших людей. Полный текст куда злее: чем дальше Гулливер уплывает от дома, тем меньше в книге смешного.

Лилипутия: партии каблуков и война из-за яйца

Лилипуты ростом меньше шести дюймов, и всё, что у людей выглядит значительным, здесь съёживается до размеров игрушки. Государство расколото на партии высоких и низких каблуков, в которых современники сразу узнавали тори и вигов. Наследник престола носит один каблук выше другого и потому прихрамывает, стараясь угодить обеим сторонам.

Главную войну империя ведёт с соседним Блефуску из-за того, с какого конца разбивать яйцо. Императорский указ велел бить с острого конца, тупоконечники подняли шесть восстаний, одиннадцать тысяч человек предпочли смерть покорности. Так Свифт сводит к абсурду вражду католиков и протестантов и соперничество Англии с Францией: вопрос, стоивший крови, оказывается вопросом скорлупы.

Рассчитать для своей задачи

Не менее точна сцена, где претенденты на высокие должности пляшут на канате, а выше всех прыгает казначей Флимнап, в котором читатели угадывали премьер-министра Роберта Уолпола. Карьера здесь буквально зависит от ловкости в балансировании.

Бробдингнег: Европа глазами великана

Во второй части масштаб переворачивается: теперь Гулливер ростом с мизинец, и великаны смотрят на него так, как он смотрел на лилипутов. Смена оптики разоблачает уже не отдельных политиков, а европейца вообще. Гулливер с гордостью описывает королю парламент, суды, войны и финансы Англии, а король после нескольких бесед заключает, что большинство его соотечественников принадлежит к самой зловредной породе маленьких гадов, каких природа допускала ползать по земле.

Кульминация наступает, когда Гулливер предлагает королю секрет пороха, красочно расписывая, как пушки разносят стены и людей. Король приходит в ужас, а рассказчик искренне не понимает почему и считает монарха ограниченным: тот ведь полагает, что вырастивший два колоса там, где рос один, полезнее всех политиков вместе взятых. Гулливер не слышит собственного признания, и в этом весь эффект.

Лапута и Академия прожектёров: сатира на науку

Лапута, остров, который буквально парит в воздухе, населена учёными, настолько погружёнными в математику и музыку, что слуги-хлопальщики бьют их пузырями по губам и ушам, напоминая о собеседнике. Выражение «витать в облаках» Свифт превращает в географию.

Внизу, в столице Лагадо, работает Академия прожектёров. Один её член восемь лет извлекает солнечные лучи из огурцов, чтобы запечатать их в склянки и согревать воздух холодным летом. Архитектор строит дома начиная с крыши, а машина для сочинения книг позволяет самому невежественному человеку писать трактаты по философии и политике без таланта и учения. Мишень здесь Королевское общество и мода на прожекты: поля вокруг Лагадо заброшены, дома разваливаются, а академики ищут способ пахать землю свиньями. Свифт смеётся не над знанием, а над знанием, оторванным от пользы.

Гуигнгнмы и еху: сатира на человека вообще

В последней части Гулливер попадает в страну разумных коней, гуигнгнмов. Они не знают войн, болезней и лжи: в их языке нет даже слова для неправды, её называют «сказать то, чего нет». Рядом живут еху, грязные, жадные и злобные существа, в которых Гулливер с ужасом узнаёт людей.

Здесь уже нет конкретной партии или учреждения: под ударом сама природа человека, который пользуется разумом, чтобы умножать пороки. Вернувшись домой, Гулливер не выносит запаха жены и детей, покупает двух жеребцов и по четыре часа в день беседует с ними в конюшне. Этот финал и стал главным аргументом в споре о мизантропии Свифта.

«Скромное предложение»: ирония под маской

Памфлет 1729 года написан от лица благонамеренного прожектёра, который предлагает решить проблему нищеты в Ирландии: продавать годовалых детей бедняков богатым в пищу. Тон спокойный и деловой. Подсчитано, что из 120 тысяч детей, рождающихся ежегодно у бедных родителей, 20 тысяч можно оставить на племя, а 100 тысяч продать; перечислены рецепты и выгоды для экономики.

Рассчитать для своей задачи

Это ирония-маска в чистом виде: автор ни разу не выходит из роли, и читатель должен сам почувствовать разрыв между тоном и смыслом. Ключ спрятан ближе к концу. Рассказчик перечисляет «иные средства»: обложить налогом землевладельцев, живущих в Англии, покупать только ирландские товары, внушить лавочникам честность. Все их он отвергает как несбыточные, а это и есть настоящая программа Свифта. Буквально предложение чудовищно, но оно лишь доводит до логического конца то, как Англия уже обращается с Ирландией: страну и так поедают.

Приёмы сатиры Свифта

• Наивный рассказчик. Гулливер честен, точен и морально глух: он описывает зло как норму, и читатель видит больше, чем он.
• Смена масштаба. Одна и та же вещь смешна у лилипутов и отвратительна у великанов; меняется не предмет, а точка зрения.
• Буквализация метафоры. «Мелкие политики» получают рост в шесть дюймов, «витать в облаках» значит жить на летучем острове, а «человек-животное» оборачивается еху.
• Псевдонаучный стиль. Меры, расчёты, перечни и протокольная сухость делают абсурд достоверным и оттого страшнее.

По тону сатира Свифта ближе к ювеналовой, гневной и обличающей, чем к горацианской улыбке. Чем она отличается от жанров, выросших из неё, разобрано в статье об антиутопии как жанре, где отдельно объяснено, почему антиутопию и сатиру не стоит путать. С плутовским романом «Гулливера» роднит форма путешествия с героем-свидетелем, хотя Гулливер не плут, а простак.

Мизантроп или моралист

Сам Свифт в письме Александру Поупу (1725) признавался, что ненавидит «животное, называемое человеком», хотя от души любит отдельных людей, и что пишет, чтобы досадить миру, а не развлечь его. Там же он спорил с определением человека как разумного животного: по его мнению, человек лишь способен к разуму.

Отсюда две линии прочтения. Мизантропическая: финал с конюшней выражает позицию автора. Моралистическая: к концу Гулливер сам становится смешон, он не отличает идеал от жизни, и Свифт иронизирует над ним; бесстрастные гуигнгнмы тоже не образец, ведь на своём собрании они спокойно обсуждают, не истребить ли еху. Вторая версия убедительнее: гнев Свифта обращён к людям, которые могли бы быть лучше, иначе незачем было бы их обличать. Эпитафию он составил себе сам: он ушёл туда, где яростное негодование уже не может терзать его сердце. Эту традицию продолжил Оруэлл, большой поклонник «Гулливера»; как она живёт в его аллегории «Скотного двора», видно по прототипам героев.

Как писать о сатире Свифта в сочинении

1. Называйте мишень и приём вместе: не «Свифт высмеивает политику», а «через уменьшение масштаба Свифт показывает ничтожность партийной вражды».
2. Разводите автора и рассказчика. Фраза «Гулливер восхищается Англией» верна, а «Свифт восхищается Англией» уже ошибка.
3. Берите эпизод, а не пересказ: одна сцена с порохом весит больше краткого содержания целой части.
4. Подбирайте материал под тему: для «человека и общества» подходят Лилипутия и Бробдингнег, для «ума и пользы» Академия в Лагадо, для «природы человека» гуигнгнмы.
5. В выводе отвечайте на вопрос о мизантропии, а не обходите его: это главный спорный пункт, и его ждут от работы.

Частые ошибки

• Считать «Путешествия Гулливера» детской сказкой, зная только две первые части.
• Приписывать Свифту взгляды Гулливера, особенно в финале книги.
• Читать «Скромное предложение» буквально или, наоборот, как простую шутку, не видя адресата: колониальной политики Англии.
• Называть книгу антиутопией: утопические и антиутопические черты в ней есть, но жанр её сатирическое путешествие.
• Писать «Свифт высмеивает людей», не называя конкретных пороков и приёмов.

FAQ

Против чего направлена сатира Свифта в «Путешествиях Гулливера»? Против партийной политики и религиозных войн (Лилипутия), самодовольства европейской цивилизации (Бробдингнег), бесплодной науки и прожектёрства (Лапута), а в четвёртой части против пороков человеческой природы вообще.

Что означают тупоконечники и остроконечники? Спор о том, с какого конца бить яйцо, пародирует вражду католиков и протестантов, а война Лилипутии с Блефуску пародирует англо-французское соперничество. Смысл в том, что за пустую формальность проливается настоящая кровь.

Почему «Скромное предложение» считают образцом иронии? Автор до конца говорит голосом рассудительного экономиста и ни разу не подмигивает читателю. Чудовищность предложения и спокойствие тона создают разрыв, в котором и слышна настоящая оценка.

Коротко

Сатира Свифта: это гнев под маской спокойствия. В «Путешествиях Гулливера» мишень расширяется от партий каблуков и войны из-за яйца через взгляд короля великанов и Академию прожектёров к еху, в которых человек узнаёт себя. В «Скромном предложении» та же маска доведена до предела: людоедский проект изложен тоном экономического отчёта. Главные приёмы Свифта: наивный рассказчик, смена масштаба, буквализация метафоры и псевдонаучный стиль. Спор «мизантроп или моралист» разумнее решать в пользу моралиста, который бьёт больно, потому что всё ещё надеется.